Крылья

Валентин Холмогоров. Цикл "Пограничье". Крылья. Отрывок 21

Крылья

Цикл: «Пограничье»

Автор идеи: Сергей Лукьяненко

Начало >>>> 

Благодаря остроносой, вытянутой физиономии и тонким усикам ниточкой над выпирающей верхней губой, штабной интендант смахивал на крупную поджарую крысу. Сходство усиливали и круглые стекляшки бимонокля, который тот носил по последней сурганской моде, отчего его и без того маленькие глаза напоминали блестящие черные глазки-бусинки какого-нибудь земного грызуна. Документы интендант изучал столь придирчиво, что, казалось, сейчас он тщательно обнюхает их, а потом обязательно попробует на зуб.

Наконец, проверив все до последней запятой, он шлепнул на путевом листе красную квадратную печать, а потом протянул Диме личное удостоверение с вклеенной в него фотокарточкой.

— Шонхильд, — сказал он, сверкнув своими стекляшками, — это примерно в четырех часах езды от Тангола. Добираться будете сами, там вас встретят и поставят на довольствие. Жалование дважды в месяц будет переводиться на ваш личный счет в «Национальхайзенбанке». Снять сможете в любом отделении по предъявлению вот этого личного удостоверения, хоть полностью, хоть частями. Проценты на остаток не начисляются. Размер жалования индексируется в зависимости от вашего воинского звания, специальной должности и выслуги лет. В случае боевого ранения выплачивается страховая премия. Вопросы?

— Никак нет, — уже привычно отчеканил Дима.

— В таком случае желаю удачи, действительный рядовой Шпитцен.

Дима вышел из помещения штаба и еще раз с некоторой тоской оглянулся на прильнувшую к земле сигару «Фальтсхеттельмарка», вокруг которого рабочие, стуча молотками, уже начали сооружать деревянные стапеля — в ремонтный ангар огромный дирижабль попросту не помещался. Если повезет, через несколько недель этот величественный корабль снова поднимется в небо.

— Пошли, — окликнул его Алекс, — попробуем договориться с парнями из роты тылового обеспечения, они вроде в нужном направлении едут.

Невдалеке стучал мотором под парами крашеный в темно-зеленый цвет массивный локомобиль, похожий на результат греховной любви сельскохозяйственного трактора и паровоза. К нему была прицеплена большая тентованая платформа на колесах, все того же мрачного болотного колера. Вокруг суетилось несколько солдат в матерчатых кепи и полевой пехотной форме, но с авиационными крылышками в петлицах.

— Ребята, до Шонхильда довезете? — крикнул им по-сургански Алекс.

— Не, только до Вердена подбросим, дальше нам на запад по второму шоссе, — откликнулся один из бойцов. — Там пешком дотопаете, близко.

— Годится! — кивнул Алекс.

— Тогда полезайте в кузов!

Под покровом тента было сыро, воздух казался спертым и немного кисловатым. Внутри стояло в ряд несколько изрядно помятых металлических бидонов и высились пустые ящики, видимо, из-под провизии. Алекс тут же расшнуровал прикрытое москитной сеткой небольшое оконце и впустил внутрь влажный свежий воздух.

Спустя пару минут локомобиль взвыл мотором и покатился по территории гарнизона, притормозил у контрольно-пропускного пункта, где у водителя и пассажиров проверили документы, затем шлагбаум поднялся в затянутое облаками небо и тягач с прицепом выкатился на улицы тангольской окраины. Сначала за оконцем потянулись унылые и однообразные бараки промышленных складов и пакгаузов, потом их сменили каменные стены заводов, за которыми тянулись вверх бесконечные чадящие трубы. Заводы, заводы, и снова заводы — казалось, все предместья сурганской столицы представляют собой единую промышленную мануфактуру.

Наконец справа по ходу неторопливого движения локомобиля нарисовалась невысокая железнодорожная насыпь. Насколько хватало глаз, пути были заставлены открытыми платформами, на которых горбились слоноподобные танки с прикрытыми брезентовыми чехлами орудийными башнями. Сколько было здесь этих уродливых угловатых машин, Дима не сумел бы подсчитать, даже если бы очень захотел. Много, очень много. Глядя на бесконечную вереницу бронированных стальных монстров, он вновь ощутил где-то на границе сознания казавшийся здесь бесконечно далеким голос войны.

Несмотря на заверения интенданта, дорога по тряскому шоссе заняла более пяти часов. Неповоротливый локомобиль то и дело обгоняли более шустрые машины на газогенераторном ходу, а однажды их даже опередила двуколка, запряженная лошадью, которую кучер неистово нахлестывал кнутом. Снаружи уже стемнело, когда автопоезд остановился возле съезда на более узкую проселочную дорогу. Поблагодарив водителя и его сопровождающего, Дима и Алекс, подхватив вещмешки, спрыгнули на землю.

— У дороги заночуем, — не терпящим возражений тоном сказал Димин товарищ, — тут относительно безопасно, ни злодеев, ни хищного зверья не водится. Цивилизация. Иначе в темноте ноги переломаем на хрен, или заблудимся, чего доброго.

Отступив от шоссе на пару сотен шагов, путники развели костер. Алекс извлек из своих запасов пару банок тушенки, а Дима в ответ вытащил прихваченные из солдатской столовой галеты и упакованный в газету кусок копченой колбасы. Перекусив, он завернулся в свою дождевую накидку, подложил под голову вещмешок и улегся прямо на траву. В последний раз ему приходилось спать под открытым небом давно, в далеком детстве, когда отец брал его с собой в поход в горы. С тех пор минуло уже больше четверти века, и Дима подумал, что вряд ли сможет заснуть здесь, прямо на голой земле — но тем не менее сам не заметил, как задремал.

Комаров в этих краях не водилось, однако ночь выдалась холодной — под утро Дима проснулся, выбивая зубами звонкую барабанную дробь. Костер почти затух, только в глубине оставшейся груды углей еще дотлевали алые огоньки. Рядом покрапывал Алекс, положив под щеку согнутую в локте руку.

Выступили засветло, рассчитывая добраться в Шонхильд к полудню. Вскоре из-за горизонта выглянуло солнце, озарив своими лучами безоблачное небо, от вчерашних низких свинцовых облаков к утру не осталось и следа. Дорога вела через лес, густой, влажный, лиственный. Изумрудные кроны, казалось, поднимались прямо из самой земли, настолько пышно разросся по обочинам кустарник и папоротник. Пахло зеленью, смолой и скошенными травами.

 

Деревенька Шонхильд показалась из-за поворота неожиданно — лес расступился, и вот уже высятся по краям дороги небольшие аккуратные фермерские домики, за которыми расстилаются бескрайние поля, очерченные темной полосой леса на горизонте. Уточнив направление у мужичка, старательно перекидывавшего вилами сено из телеги в стог, они свернули прямо на стерню и зашагали по ней туда, где на самом краю поселка возвышалось несколько приземистых зданий, выглядевших на фоне местных крестьянских хижин более капитальными. Военное назначение этих построек выдавало и полощущийся на высоком флагштоке синее сурганское знамя.

Дима ожидал увидеть здесь как минимум высокий забор, огораживающий по периметру аэродром от посторонних взглядов, однако ничего подобного не было и в помине. Просто в землю через равные промежутки были вкопаны столбы, меж которыми виднелась натянутая крест-накрест проволока. Проход отыскался уже через сотню шагов — там под навесом скучал паренек в синей форме с уже примелькавшейся Диме винтовкой на щуплом плече. Даже не проверив у входящих документы, он махнул рукой в сторону дальнего барака, посоветовав отыскать там капитана Дитлифа.

Дитлиф, высокий и жилистый офицер со скуластым тонким лицом увлеченно колол дрова. Широко расставив тощие ноги, он замахивался топором и с громким хуканьем опускал его на иссеченную многочисленными зарубками колоду, и очередное полено разлеталось в стороны щепками, издав оглушительный сухой треск. Дима и Алекс долго стояли в стороне по стойке «смирно», дожидаясь, пока капитан соизволит обратить на них внимание. Наконец тот недовольно глянул на пришельцев, воткнул в колоду колун, и, вытерев руки о китель, не по уставу спросил:

— Чего вам?

Дима и Алекс синхронно приложили ладони к виску:

— Господин капитан! Ефрейтор Боннер и действительный рядовой Шпитцен прибыли для прохождения…

— Ясно, давайте сюда, — перебил их Дитлиф и протянул руку за бумагами. Долго разглядывал путевое удостоверение, потом принялся за изучение характеристик, выданных им еще на борту цепеллина статс-капитаном Ленхардом. Поднял глаза, обвел взглядом новоприбывших.

— Кто из вас Шпитцен?

— Я, господин капитан!

— Летать умеешь?

— Так точно, господин капитан!

— Покажи.

Небрежно свернув документы в трубочку и сунув их в карман, Дитлиф жестом велел им следовать за собой. Они миновали проход между двумя соседними строениями и вышли на открытую площадку, отделенную от прочих построек широкой гравийной дорожкой, сразу за которой на коротко остриженной траве стоял, поблескивая на солнце темно-серыми боками, самолет.

«Боже мой, триплан!» — только и сумел подумать Дима.

Короткий фюзеляж, явно собранный из деревянных реек и шпангоутов, обтянут просмоленной тканью наподобие грубой парусины. Позади высится округлый киль, в нижней части которого закреплено небольшое колесо. На лакированных бортах и верхних плоскостях крыла — уже знакомые черные ромбы в белом круге. Эллиптической формы стабилизаторы приводятся в движение плетеными металлическими тросами, нижнее крыло тоже каркасное, обтянутое все той же перкалью, а вот на верхнем, закрепленном над открытой кабиной на деревянных подкосах, вместо привычных элеронов и закрылков — длинные и широкие флапероны. Непривычно, но терпимо. Наверное, этот аэроплан можно было бы назвать копией германского «Фоккера» времен первой мировой войны, если бы картину не портило третье крыло, расположенное выше двух других, — оно оказалось заметно короче, и зачем-то смещено чуть назад. Крылья, кстати, для надежности крепились к фюзеляжу расчалками из тех же крученых стальных тросов.

Под нижней плоскостью обнаружились два колеса со сплошными деревянными дисками — вероятно, конструкция, использующая спицы наподобие велосипедных, оказывалась не слишком надежной при грубой посадке. Так, а что у нас спереди? Четырехлопастной винт, закрепленный на валу торчащего наружу двигателя, на нем — три оппозитных цилиндра расходятся в стороны характерной «мерседесовской» звездой.

В общем, тряпколёт обыкновенный, одна штука. Взлетать на таком можно только против ветра, садиться, впрочем, тоже. Вот почему здесь нет никакой взлетной полосы, — смекнул Дима, — а вместо нее просто выкошенное квадратное поле: летчики выбирают направление разбега и захода на посадку в зависимости от того, откуда сейчас дует. Словно в подтверждение его слов на краю аэродрома обнаружился высокий шест, на котором болталась длинная оранжевая лента с завязанным на конце узелком — по всей видимости, местный аналог земного «колдуна». Судя по закрепленном на том же шесте многочисленным металлическим штырям и концентрическим кольцам из толстой золотистой проволоки, мачта по совместительству играла роль радиоантенны.

— Манлеф! — крикнул куда-то в сторону офицер. — Покажи парню машину!

Из ближайшего барака выбежал совсем молодой плечистый парень в синем тряпичном комбинезоне, веснушчатый, кучерявый и рыжий, точно лисий хвост. Подошел к Диме, дружески хлопнул его по плечу.

— По-сургански понимаешь?

— Немного.

— Хорошо. Это «Хорнер». Аэроплан. Отличный.

Он ласково погладил ладонью лоснящейся бок самолета. Видимо, приняв к сведению, что Дима не слишком хорошо владеет сурганским, Манлеф на всякий случай решил объясняться с ним короткими отрывистыми фразами, как с идиотом.

Воспользовавшись паузой, Дима вновь придирчиво оглядел машину. В носовой части фюзеляжа предусмотрено две открытых изолированных кабины, а сверху, над капотом «Хорнера», он разглядел многоствольный пулемет с короткой рукоятью, внешне похожий на классическую конструкцию Гочкиса.

— Как он стреляет? — с трудом подбирая сурганские слова, обратился к Манлефу Дима. — Тут винт. Не мешает? Когда вращается, пуля не будет попадать? Повреждать лопасть?

С минуту Манлеф, наморщив лоб, мучительно пытался понять, чего от него хотят, потом расплылся в счастливой улыбке:

— Нет-нет-нет! Сихронизатор!

Он встал на цыпочки и с видом школьного учителя, объясняющего великовозрастным недтёпам теорему Пифагора, показал пальцем сначала на пулемет, потом на кожух двигателя, и затараторил:

— Вал мотора, ремень, редуктор, механизм заряжения. Синхронизация! Понятно?

«Понятно, чего ж непонятного. Мог бы и сам догадаться», — с досадой подумал Дима. Еще раз обошел самолет, заглянул под днище, показал рукой на торчащий из-под брюха вместительный металлический цилиндр.

— Это что?

— Баллон! — радостно заулыбался рыжеволосый. — Газ! Водород, метан, чуть-чуть угарный газ. Пиролиз угля, пых-пых! Да?

Какой «пых-пых» произойдет, если в этот баллон попадет вражеская пуля, Дима решил на всякий случай не уточнять.

— Залезай внутрь! — все так же улыбаясь от уха до уха, пригласил Манлеф. — Давай, я помогу! Нет, не сюда, назад!

Вскарабкавшись на крыло, Дима осторожно, стараясь не наступать на хрупкую обшивку, забрался в тесную вторую кабину, расположенную чуть позади и выше первой. Аэроплан качнулся и жалобно заскрипел, точно несмазанная больничная кровать. Так, поясной ремень с примитивным замком, под ногами педали, между колен — вполне привычная, чуть изогнутая кочергой ручка управления. Авиагоризонта нет и в помине, вместо него — запаянная стеклянная трубка, внутри которой плавает в масле небольшая горошина: с помощью этой штуковины толком можно определить разве что уход самолета в скольжение. А это что? Какое-то медное коромысло с грузиком в центре, похожее на древние аптечные весы. Дима коснулся поблескивающего золотом устройства, и конструкция качнулась, тут же вновь заняв нейтральное положение. Механический указатель крена! Что ж, лучше, чем вообще ничего.

На всякий случай Дима выглянул наружу — видимость из кабины вниз была не просто хреновой, а вообще никакой. Вместо травы летного поля он мог разглядеть только блестящую поверхность широченного нижнего крыла. Как он ни тянул шею, до боли и хруста в позвонках, как ни скашивал глаза, землю из кабины невозможно было увидеть в принципе. А как, извините, выравниваться? Как определить точку касания, момент выдерживания машины на посадке?

— Манлеф! — позвал он и указал пальцем вниз. — Земля! Не видно!

— Да-да, не видно, совсем-совсем! — радостно закивал паренек.

Дурной он, что ли?

— А посадка? Как?

Манлеф протянул руку к крошечной металлической полусфере, закрепленной сверху на приборной панели, и хлопнул по ней ладонью. Полусфера издала тонкий мелодичный звон.

— Колеса на землю бух, звоночек дзынь-дзынь, понятно? — пояснил он сию нехитрую технологию. — Когда дзынь-дзынь, ты уже приземлился, ага?

Обалдеть. Больше всего Диме захотелось сейчас выпрыгнуть из аэроплана, и бежать отсюда куда-нибудь далеко-далеко, за горизонт, туда, где нет ни лыбящегося Манлефа, ни с любопытством наблюдающих за ними со стороны Алекса и Дитлифа.

— Смотри, — Манлеф принялся терпеливо демонстрировать Диме устройство кабины, — вот тут ручка управления оборотами: вперед — максимум, назад — малый газ. Газовый редуктор с вентилем. Тахометр. Указатель температуры мотора. Указатель давления газа. Заслонка радиатора. Воздушная скорость. Высотомер. Запомнил?

Если честно, Дима не запомнил почти что ничего: полированная деревянная панель с винтажными шкалами приборов, напоминающими циферблаты старинных карманных часов-луковиц, казалась ему совершенно непривычной, а расположение стрелок — неудобным.

— Держи! — Манлеф протянул плотный матерчатый шлем, смахивающий на головной убор танкиста из старых фильмов о войне, и огромные очки на широком кожаном ремне. С замочком шлема пришлось повозиться: непослушный ремешок никак не желал застегиваться, поэтому Диме пришлось просовывать его хлястик в медное кольцо наощупь. Потом настал черед очков, сидевших на голове чересчур тесно. Когда все приготовления были завершены, Манлеф вновь привлек его внимание, слегка похлопав по плечу:

— Делай так. Закрываешь жалюзи радиатора…

Рыжий потянул небольшой рычажок, и под капотом «Хорнера» что-то оглушительно громыхнуло.

— Открываешь вентиль газового редуктора…

Откуда-то снизу донеслось громкое шипение, словно парень попытался раздразнить недовольного и очень злого кота.

— Теперь заводи! — Манлеф указал пальцем в пространство прямо над Диминой головой. Подняв глаза, тот увидел болтающуюся над собственной макушкой деревянную ручку, закрепленную на перекинутой через блок тонкой веревке. Веревка тянулась куда-то в подкапотное пространство самолета.

— Надо дёргать, — пояснил паренек, — сильно-сильно!

Ну, спасибо, что не с толкача. Произнеся про себя длинную нецензурную тираду, Дима взялся за рукоять ручного стартера и с усилием дернул ее вниз. Веревка шла туго, рывками. Издав глубокий вздох, мотор несколько раз утробно булькнул, винт провернулся на пол-оборота и замер.

— Сильнее!

Перехватив ручку поудобнее, Дима приподнялся на жестком сидении и дерганул что есть мочи. На сей раз пропеллер совершил аж целых два полных витка, прежде чем издевательски остановиться в прежнем положении.

— Еще сильнее! Резче!

Да что ж ты будешь делать? Дима просунул ладонь в деревянное полукольцо рукояти поглубже, взялся за запястье другой рукой, привстал, подобрался, и используя всю тяжесть собственного тела в качестве рычага, рванул веревку вниз. Двигатель чихнул, издал недовольное урчание, и аэроплан затрясло крупной дрожью: винт с глухим бормотанием принялся лениво молотить лопастями воздух.

— Молодец! — прокричал ему в закрытое шлемофоном ухо Манлеф. — Теперь надо греть. Как нагреется, открывай жалюзи и следи за оборотами. Будет меньше шестисот пятидесяти — заглохнет.

С этими словами парень ловко запрыгнул в переднюю кабину и пристегнулся, Дима почувствовал, как ноги Манлефа легли на педали. Макушка его шлемофона теперь маячила где-то на уровне Диминого подбородка, но обзорности по курсу движения самолета это, в общем-то ничуть не снижало.

Прошло несколько минут, прежде чем температура двигателя доросла до нормальной величины и стрелка термометра уткнулась в зеленый сектор. По совету его новоявленного инструктора, Дима открыл жалюзи радиатора охлаждения мотора, и сразу почувствовал, как упали обороты: пришлось чуть добавить газа рычагом.

— Поехали! — донеслось из переднего кресла.

Никаких стояночных тормозов тут не было и в помине. Дима отдал рычаг управления двигателем немного от себя: мотор утробно и мощно зарычал, и аэроплан покатился по летному полю, весело подпрыгивая на кочках и позвякивая «посадочным колокольчиком». Оглянувшись через плечо, он нашарил взглядом мачту: оранжевая лента безвольно свисала с шеста, точно змея, обвившая лиану. Она лишь изредка лениво шевелила хвостом, потревоженная легкими дуновениями ветерка. Ну и отлично.

Подкатившись к краю поля, Дима развернул самолет и врубил полный газ. Двигатель взревел, точно раненый буйвол, винт практически растворился в воздухе, превратившись в размытое призрачное кольцо.

— Ручку от себя! — скомандовал Манлеф. — Подними хвост!

Осторожным движением рукоятки управления Дима придал разгоняющейся машине горизонтальное положение: «Хорнер» выровнялся параллельно земле. Аэроплан оказался настолько лёгким, что на разбеге его ощутимо тянуло в сторону, противоположную направлению вращения пропеллера — пришлось интенсивно придерживать самолет педалями, чтобы его не унесло куда-нибудь в близлежащий лес. А если внезапный порыв ветра? Одно неосторожное движение ручкой, и хрупкая машина тут же завалится на бок или уткнется носом в траву. «Интересно», — подумал Дима, — «сколько народу тут побилось, прежде чем сумело хотя бы толком взлететь?» Наконец, набрав достаточную по его мнению скорость, Дима потянул рукоять на себя и аэроплан на удивление легко и мягко оторвался от земли.

Тут его поджидал еще один неприятный сюрприз: трёхцилиндровый газовый двигатель оказался откровенно слабым для того, чтобы сразу перевести «Хорнер» в набор высоты — любые попытки взять «на себя» приводили к тому, что самолет неторопливо задирал нос, продолжая горизонтальный полет, а скорость начинала стремительно падать, грозя немедленным сваливанием.

— Не торопись! — крикнул, оглянувшись, Манлеф, — Дай разогнаться, только потом тяни вверх!

Да ёшкин кот… Как они тут вообще на этом летают?

Самолет скользил над землей, темная стена леса стремительно приближалась. Указатель воздушной скорости, кажется, замер на прежней отметке, не страгиваясь ни на йоту. Дима уже мог различить впереди причудливые переплетения ветвей и отдельные листья в косматых кронах. Вот стрелка дёрнулась, чуть поползла вверх…

— Давай!

«Ж-жух, р-р-р….», — промелькнули прямо под ногами верхушки деревьев, одна ветка, кажется, даже хлестнула тугой плетью по кромке крыла. Чуть помедлив, аэроплан неуверенно пополз в лазурное безоблачное небо.

Несмотря на легкость деревянной конструкции, в воздухе «Хорнер» вел себя, как бревно.  Инерция аэроплана оказалась просто чудовищной: на каждое движение рукоятью машина реагировала спустя почти что целую секунду, к тому же ручка управления имела небольшой свободный ход, видимо, вызванный слабиной приводных тросов. Впрочем, к этому, пожалуй что, можно было привыкнуть.

Однако медлительность реакции на действия пилота ничуть не мешала «этажерке» быть крайне чувствительной к малейшим движениям атмосферы. Здесь, на высоте около ста пятидесяти метров — подниматься выше на этой табуретке Дима попросту не рискнул — изрядно задувало. Он попытался было докричаться до сидевшего впереди Манлефа, чтобы получить дальнейшие указания, однако стоило раскрыть рот, как встречный поток воздуха едва не завернул ему щеки на затылок. Машину подкидывало и роняло вниз в переменчивых воздушных течениях: сначала Дима пытался реагировать на каждый вертикальный рывок самолета короткими движениями ручки вперед-назад, однако вскоре бросил это бесполезное занятие, сосредоточившись только на том, чтобы парировать стихийно возникающие крены. Рукоять оказалась неимоверно тугой, она вибрировала, передавая летчику упругое, неудержимое, мощное течение набегающей воздушной струи. Спустя несколько минут у Димы противно заныли кисти рук и плечи.

И все-таки это ощущение полета дарило ему чистый, ни с чем не сравнимый восторг. Сейчас, оказавшись на жестком и неудобном сидении в тесной кабине допотопного аэроплана, Дима понял, насколько он все-таки соскучился по небу. Какой бы ужасной и ненадежной ни казалась конструкция этого самолета, каким бы тяжелым ни было управление, этот аппарат обладал одним несомненным и важным достоинством: он умел летать.

Ясное безоблачное небо, свист ветра в расчалках, гулкая песня вибрирующего под капотом мотора. Далекий горизонт укрыт дымкой, а вокруг, насколько хватает глаз, простирается бескрайняя лесистая равнина — зеленое одеяло этой диковинной земли.

Чуть качнув ручку в сторону, Дима создал небольшой крен, и, помогая себе нажатием тугой педали, ввел машину в плавный разворот. Конечно, можно было попытаться развернуть «этажерку» одним движением руля направления, однако это неизбежно привело бы к соскальзыванию и потере скорости, а с учетом низкой мощности движка такой маневр и вовсе чреват преждевременной встречей с землей. Лучше уж не рисковать.

Внизу, слева по направлению полета, все же просматривался небольшой лоскуток зелени — там неторопливо уплывали назад лохматые верхушки деревьев. Если честно, увлекшись борьбой с аэропланом, Дима совершенно потерял ощущение пространства. Постучав пальцем по макушке маячившего перед носом шлема, он что есть силы крикнул:

— Манлеф, где аэродром?

Вместо ответа тот вытянул руку вперед и немного влево. Запомнив направление, Дима скорректировал курс и завертел головой, пытаясь поймать взглядом хоть какой-нибудь знакомый ориентир. С обеих сторон под мешавшим обзору крылом тянулся бесконечный лес, справа по курсу над ним курился едва заметный дымок: вероятно, в той стороне находилась деревня Шонхильд, где фермеры топили печи или жгли костры. Дима качнул крыльями — и точно: вот россыпь небольших аккуратных домиков, а вот тонкая полоска пересекающей селение дороги. Слева обнаружился ровный квадрат летного поля, приземистые силуэты аэродромных построек, оранжевая лента на мачте теперь уже не свисает старым чулком, а, изогнувшись дугой, чуть трепыхается на слабом ветру.

Прикинув направление ветра, Дима позволил «этажерке» пролететь немного вперед и заложил левый вираж, намереваясь вывести машину к аэродрому по короткой прямой, а потом убрал обороты и перевел самолет в снижение. Лязгнули шторки радиатора — бдящий в передней кабине Манлеф перекрыл поступающий в систему охлаждения поток воздуха, чтобы не «простудить» двигатель. Что ж, разумно, надо запомнить.

Указатель вертикальной скорости на этом чудо-агрегате отсутствовал как класс, поэтому Дима, то и дело косясь на высотомер, стал пристально всматриваться вперед, наблюдая, как передний край летного поля медленно ползет вверх, в то время как дальний — опускается к горизонту. Где-то в десятке метров от границы леса он наметил участок, визуально остававшейся неподвижным — вот он-то и будет точкой выравнивания. Целясь капотом в это самое место, можно регулировать интенсивность снижения без всяких приборов. Однако слишком опускать нос тоже нельзя, иначе аэроплан начнет разгоняться, как катящиеся под горку санки, и тогда получится перелёт. Интересно, какая у него посадочная скорость?

Подул ветер, «этажерку» качнуло, и Дима чуть увеличил крен, помогая себе педалями, чтобы легкий аппарат не снесло в сторону деревни. Земля стремительно приближалась. Верхушки деревьев промелькнули под колесами, и в тот же миг выкошенная стерня аэродрома скрылась из глаз, спрятавшись под плоскостью крыла. Впереди маячила лишь затянутая в шлем голова  Манлефа, да разливалось синевой бескрайнее небо. Дима потянул ручку газа на себя, сбрасывая обороты до минимума, и посмотрел вбок: линия горизонта поднималась все быстрее и быстрее, вдалеке мелькали, уносясь назад, отдельные макушки наиболее высоких деревьев. Рано. Еще рано. Вот теперь пора!

Короткими и осторожными движениями Дима начал подтягивать рукоять управления к груди. Спина напряглась, привычно ожидая пинка от негостеприимной поверхности планеты, «этажерка» на мгновение зависла между небом и землей, словно раздумывая, не вернуться ли ей обратно в привычную стихию… и все-таки приняла решение. «Дзынь! Дзынь-дз-дз-дзынь-дыдынь!», — запел колокольчик, и Дима ответил ему дробным стуком зубов, когда самолет, скрипя и грохоча колесами, запрыгал по кочкам и ухабам летного поля. Качнулись педали — Манлеф взял управление на себя, решив зарулить «Хорнер» на стоянку самостоятельно. Диме вспомнилась присказка, которую любил в свое время повторять отец, обучая его, еще мальчишку, авиационным премудростям: летчик жив — полёт удался. Ну вот и хорошо, что так.

— Отлично! Просто прекрасно! — капитан Дитлиф остался, кажется, крайне доволен произведенной демонстрацией, когда «Хорнер» замер точно у самой кромки летного поля.

Дима отстегнулся и спрыгнул из кабины на землю: спину ломило, руки ныли так, словно он только что собственноручно перекидал лопатой целую гору угля. Примятая трава аэродрома слегка колыхалась под ногами. Дима постоял так с полминуты, затем снял шлемофон и очки, протянул их улыбающемуся офицеру.

 — Это себе оставь, — хлопнул его по спине выбравшийся следом из кабины Манлеф, — теперь это твоё.

 

Жизнь первой и единственной учебной эскадрильи третьего авиакорпуса военно-воздушных сил Сургана была простой, как самокат, но в то же время насыщенной и нескучной. С рассветом, когда воздух еще прохладен и свеж, курсантов выгоняли на пробежку. Пять кругов трусцой вокруг летного поля развеивали последние остатки сонливости, а ледяная вода из протекавшего поблизости ручья довершала процесс пробуждения лучше привычного Диме утреннего кофе.

После завтрака начинались занятия. Радиостанций на сурганских аэропланах, разумеется, не имелось, поэтому пилоты были вынуждены заучивать наизусть своеобразный язык жестов, с помощью которого они обменивались информацией в воздухе. Несколько часов в день уделялось картографии — местные карты отражали географические особенности рельефа весьма приблизительно, да и заметно отличались от того, к чему привык Дима на земле, поэтому эти занятия были, по его мнению, чрезвычайно важны: заблудиться в небе где-нибудь над вражеской территорией казалось не самым лучшим финалом его воинской карьеры. В большом ангаре, расположенном по соседству с жилой казармой и столовой стоял еще один «Хорнер», частично разобранный и лишенный крыльев, — здесь будущие пилоты изучали устройство аэроплана. Дима подозревал, что этот самолет, превратившийся в наглядное пособие, когда-то стал жертвой не слишком умелых летунов, расколотивших машину во время тренировочных полетов.

Хуже всего ему давались тренировки на стрельбище, проходившие весьма любопытным образом. Курсант поднимался по приставной лестнице почти на самую верхушку высокого дерева, одиноко стоявшего вблизи аэродрома. Там, в густой кроне, была оборудована сколоченная из грубых досок небольшая прямоугольная площадка. Обучающегося усаживали в плетеную корзину, прицепленную с помощью подвижного колеса к спускавшемуся вниз стальному тросу. На наружной стенке корзины был закреплен пулемет. Двое курсантов сталкивали эту замысловатую конструкцию с площадки вниз, корзина, скрипя колесом и отчаянно раскачиваясь, начинала скользить по тросу вниз, а сидящий внутри летун пытался поразить из скорострельного орудия расположенные на земле многочисленные картонные мишени. Алекс, уже имевший к этому моменту неплохой опыт обращения с пулеметом, быстро завоевал репутацию лучшего стрелка в отряде, где помимо него и Димы числилось еще трое человек. А вот самому Диме эта премудрость отчего-то не давалась совсем. Он спускался в проклятой корзине снова и снова, но из шести раскиданных внизу условных целей попадал в лучшем случае в три.

Зато с практическим пилотажем все складывалось в точности наоборот. Летавший ранее на мотодельтапланах Алекс никак не мог привыкнуть к управлению «от обратного», вызывая гнев и потоки брани со стороны взявшего на себя роль пилота-инструктора Манлефа. В то же время Дима освоился с «Хорнером» на удивление быстро, и даже понемногу перестал обращать внимание на неповоротливость машины, слабый движок и общее несовершенство конструкции аэроплана. Он просто наслаждался предоставленной ему судьбой возможностью летать.

В распоряжении учебной эскадлрильи имелся один-единственный самолет, на котором пятеро курсантов тренировались по очереди. Простые полеты по кругу, а также тренировки на снижение и набор высоты быстро сменились более сложными задачами: выполнение горок, штопора и пикирования, бесконечные «проходы» над самой землей и «конвейеры», в ходе которых ты должен коснуться земли колесами и тут же взлететь, стараясь как можно быстрее набрать высоту — здесь это упражнение почему-то называлось «каруселью». Тренировки чередовались посадками с выключенным двигателем на любую ровную площадку, которую пилот сумел углядеть с воздуха, а также имитациями атак на наземные цели.  Диму пересадили в переднюю кабину, в то время как инструктор занял заднюю — здесь ко всем прочим задачам добавилась еще и необходимость управляться с перезарядкой пулемета и стрельбой из него прямо во время полета. Самым важным инструментом для сурганского воздушного аса в этом отношении оказался увесистый молоток, который торжественно выдал Диме Манлеф: многоствольный «Гочкис» быстро перегревался и его время от времени заклинивало, кроме того, хитроумный механизм синхронизатора тоже не отличался надежностью. Привести заевший пулемет в чувство можно было только одним верным способом: лупить по нему со всей силы молотком, пока перекосившийся внутри патрон не встанет на место. Иногда помогало.

Один день сменял другой, но для Димы все они слились в одну сплошную пеструю череду, не оставлявшую даже малейшей возможности задержаться и перевести дух: подъем — пробежка — завтрак — занятия — обед — полеты — ужин — и снова полеты до самого заката, пока солнце не скроется за волнистой стеной леса. На сон оставалось не более шести часов. К концу второй недели из пятерки обучающися в строю осталось лишь четверо: долговязый и вечно простуженный Ганис умудрился «разложить» «Хорнер» во время очередной посадки, выполнив заход значительно выше глиссады и с чрезмерно большой вертикальной скоростью. Легкая машина отскочила от земли, точно резиновый мячик от стенки, задрала в небо капот и повалилась на бок, с треском и грохотом ломая в щепы хрупкие крылья. Ганиса увезли в госпиталь с переломом ключицы, а механики двое суток кропотливо восстанавливали разбитый аэроплан, крепили лонжероны, нервюры и латали поврежденную обшивку.

К исходу третьей недели на рукаве Димы уже красовался серебристый ефрейторский шеврон в виде перевернутой латинской «V», да и в плане изучения сурганского языка наметились определенные успехи — по крайней мере, постоянная практика давала о себе знать и он практически перестал путаться в глаголах и артиклях. Да и его легенда о клондальском происхождении играла Диме на пользу: местные относились к тамошним сурганцам вполне доброжелательно и охотно приходили на помощь, если Дима вдруг «забывал» нужное слово.

Единственное, с чем никак не мог справиться Дима — понемногу накопившаяся за последнее время усталость. Короткий шестичасовой сон казался спасением: он проваливался в него стремительно, как в трясину, едва успев добраться до подушки. Намаявшись за день, он обычно спал без сновидений, но иногда в сознании выплывал образ его оставленной в другом мире городской квартиры, озабоченное лицо отца, улыбающееся — Анны. Потом он убегал от преследовавших его пограничников, облаченных в темно-зеленый камуфляж, запрыгивал в самолет, но никак не мог запустить двигатель. Пограничники оказывались уже совсем рядом, на расстоянии всего лишь нескольких шагов, когда он, раскинув руки, взлетал сам, точно птица, поднимался выше облаков, нырял в синее до ломоты в глазах, до головокружения небо, потом закрывал глаза, и падал, падал, падал...

 

Тэги: Валентин Холмогоров "Крылья" Пограничье Сергея Лукьяненко читать

Поиск

Энциклопедия Windows - Winpedia.ru Русское сообщество пользователей Android Дистанционное обучение нового поколения

Верстка, контент, дизайн © 2000 - 2017, Валентин Холмогоров.