Livejournal Facebook Twitter

Бумажное Небо

Валентин Холмогоров

БУМАЖНОЕ НЕБО

Все персонажи и события, описанные на страницах этой книги, являются вымышленными, а любые возможные совпадения — случайны.

Имя нам Легион. Мы не прощаем. Мы не забываем. Ожидайте нас.

Девиз хакерского движения Anonimous

 

Глава 1. Из чистого истока...

Седые предания гласят, что люди, населявшие некогда нашу планету, измыслили для себя совершенно иную, непривычную нам модель мироздания. Она была и проще, и в то же время гораздо сложнее. В их наполненной чудесами вселенной обитали демоны и лешие, ведьмы и оборотни, а каждый камень, каждое дерево в лесу представлялись естественным воплощением незримого духа, обитавшего где-то за границей материального мира. Однако бесстрастное и безжалостное колесо цивилизации в конечном итоге втоптало мифологию в глубокую колею научного мировоззрения, заточив осколки объективной реальности в тесные клетки менделеевской таблицы. Человечество, добровольно променявшее пентаграммы на инстаграммы, попросту не оставило в своей системе ценностей места неизведанному.

И все же волшебство существует, только отныне оно обитает совсем не там, где ищут его многочисленные оккультисты и эзотерики. Оно не витает в горних сферах невидимым эфиром, не сосредоточено в философском камне и не скрыто меж пыльных страниц древних гримуаров. Оно течет по проводам. Лицезреть события, происходящие в эту минуту на другом краю земли, одним движением руки останавливать целые фабрики, погружать во тьму города, поворачивать вспять денежные потоки и менять судьбы людей — это ли не истинная магия нового тысячелетия? «Кто владеет информацией, тот владеет миром», — гласит затертая до дыр цитата, вложенная историками в уста известного немецкого банкира и финансиста. И все-таки старина Ротшильд был прав, но и неправ одновременно.

Сегодняшним миром по-настоящему владеет тот, кто способен информацией управлять.

***

Застоявшийся воздух пропитан приторным септиком, точно ворох старой одежды на прилавке провинциального «секонд-хенда». Массивная металлическая дверь надежно гасит звуки, превращая реальность по ту сторону двойного стекла, армированного на всякий случай проволочной сеткой, в нелепое немое кино. Единственное окно показывает пыльную автомобильную стоянку под пронзительно-синим небом, свисающий с потолка вентилятор лениво пережевывает густой июльский зной.

За столом — двое: толстый коротышка с вечно потеющей лысиной Максу уже знаком, его зовут Натан. Второй обитатель каморки, коренастый темноволосый мужчина в свободной рубашке навыпуск, белизна которой только подчеркивает шоколадный оттенок его обветренной кожи, смотрит оценивающе, с эдаким брезгливым любопытством. Наверное, еще один гость из ШАБАКа[1]. Все-таки местные шотрим[2] выглядят попроще, да и нечего им тут делать, если разобраться.

— Садись, — с легким акцентом произносит по-английски Натан. — Минералки? Чаю?

— Нет, спасибо. — Макс устало опускается на стул, растирает затекшие запястья.

— Я хочу задать тебе несколько вопросов, — поворачивается к нему Натан, на его лысине вспыхивает и гаснет золотистый солнечный блик, — нужно уточнить некоторые детали твоей биографии.

— Могу я связаться со своим адвокатом?

— Это не для протокола. Видишь, я ничего не записываю.

Стол и вправду девственно чист, нет ни листочка бумаги, ни ручки, но Макса не покидает твердая уверенность, что где-то поблизости спрятан диктофон.

— Адвокат, Натан.

Мужчина в белой рубашке неожиданно сотряс воздух длинной тирадой, густо нафаршированной шипящими и хрипящими согласными. Макс расслабленно откинулся на спинку стула и с безразличием уставился в потолок, где по-прежнему водили свой бесконечный хоровод пластиковые лопасти вентилятора – смысла прозвучавшей фразы и последовавшего за ним ответа он так не понял, поскольку его словарный запас на иврите ограничивался лишь несколькими скудными фразами.

— Послушай, не зли меня, парень, — вновь обращается к нему на английском старый знакомый, — пока я еще разговариваю с тобой по-хорошему. Или ты хочешь в Америку? Сейчас все хотят в Америку. Мы можем легко это устроить.

Макс поморщился: в Америку он, конечно, не хочет, даже несмотря на то, что данное чувство никак нельзя назвать взаимным: Америка страстно желает его. По крайней мере, власти этой страны уже несколько месяцев настойчиво добиваются его экстрадиции.

— А может, ты скучаешь по родине? — Прищурился Натан. — Нет?

На родину тянуло еще меньше — там его тоже ждут с нетерпением. И явно не с самыми благими намерениями.

— Так ты собираешься отвечать на вопросы?

— Валяйте, — вздохнув, откликнулся Макс по-русски.

— Ма зе «валейти́»? — Растерянно переспрашивает смуглый, но Натан, кажется, прекрасно понял без перевода:

— Скажи, когда ты впервые занялся программированием?

Макс усмехнулся: его собеседник зачем-то и вправду употребил фразу «for the first time», словно речь шла о первом поцелуе или о самой первой выкуренной тайком от родителей сигарете.

— В тысяча девятьсот восемьдесят восьмом году.

— В восемьдесят восьмом у вас в России были компьютеры? — Натан, кажется, немного удивлен и обескуражен этим ответом.

— У меня не было, — чуть помедлив, словно подбирая слова, произнес Макс, и с наслаждением отметил проступившее на лице его визави растерянное выражение.

***

Чудесная метаморфоза, непостижимым образом превратившая Максима Борисовича Шельта из костлявого тонконогого мальчишки в долговязого и угловатого юношу, страдающего от несовершенства окружающего мира и угревой сыпи, пришлась на тот самый исторический момент, когда трое дряхлых старцев под треск винтовочного салюта один за другим обрели вечный приют у подножия Кремлевской стены, а пришедший им на смену красноречивый агроном, путаясь в ударениях, уверенно покорял сердца домохозяек своим ораторским искусством, и по стопам предшественников, вроде бы, не торопился. В воздухе все отчетливей витал запах перемен, пока еще не набравший силу, едва ощутимый, и потому население огромной страны настороженно принюхивалось, полушепотом обсуждая на кухнях, не смахивает ли часом этот принесенный новым руководством дивный аромат свободы на вонь ставропольского деревенского нужника.

Максима угораздило родиться коренным обитателем тех ленинградских кварталов, которые спустя два десятилетия станут вместилищем блистательных ресторанов, шикарных отелей и дорогих бутиков, тем сакральным местом, где вынырнувшие из неведомых глубин на поверхность мироздания дамы и господа смогут потратить часть своего состояния на модный галстук от «бриони» или актуальные в этом сезоне трусы в ритме танго. Тогда же этот район представлял собою царство гулких проходных дворов-колодцев с обязательными ребристыми цилиндрами мусорных баков возле облупленной стены, да заросших бурьяном пустырей, посреди которых торчали тут и там ржавые коробки гаражей - по их гулким крышам было так здорово носиться наперегонки с друзьями, играя в «войнушку». Зассанные парадные таили в своем благоухающем кошками и подвальным болотом полумраке жуткие коммуналки с захламленными коридорами, тянувшимися от входной двери куда-то в искривленную неевклидову бесконечность. Коридоры неожиданно венчались типовой кухней на десять квадратных метров, где неизменно протекал потолок и вся общественно-политическая жизнь местного социума. Крашеные зеленой краской стены, закопченная и почерневшая побелка, простуженно сипящий и капающий кран над раковиной в кроваво-ржавых потеках, да мутное окно, сквозь которое прозревался все тот же унылый пейзаж эпохи позднего социализма, состоящий из пустыря, древних гаражей и ребристых мусорных баков в тесном бетонном загоне. В одной из таких квартир и прошло счастливое детство Максима Шельта.

Отца Максим совершенно не помнил, а о матери знал только то, что она строит какие-то военные корабли и потому бесконечно пропадает в командировках, периодически всплывая то в акватории Северодвинска, то возле каменистого дальневосточного побережья, и лишь изредка заходит в родную гавань пополнить истощившиеся запасы жизненных сил. Все ранние годы он провел в скитаниях между тесной панельной однушкой, где обитала мама, и чуть более просторной комнатой в центре – вотчиной бабушки. Там он появлялся гораздо чаще, а когда пошел в школу, и вовсе перебрался в этот дом насовсем. «Ты же понимаешь», – говорила бабушке мама, когда Максим затихал, накрывшись с головой одеялом и претворялся что спит, – «из-за него мне приличного мужика в дом не привести». Почему нельзя привести в дом неприличного, который позволил бы ему видеться с мамой чаще, Максим никак не мог взять в толк. Зато в комнате бабушки уютно пахло духами «Красная Москва», настоянными на терпком аромате валокордина, в углу возвышался заботливо накрытый ажурной салфеткой черно-белый телевизор «Ладога» на дистрофичных полированных ножках, а на старинном серванте меж фарфоровыми слонами размеренно отмеряли секунды его жизни огромные каминные часы, трогать которые Максиму категорически запрещалось. Бабушка любила курить на кухне «Беломор», зябко кутаясь в темно-серый пуховой платок, похожий оттенком на такое же безрадостно-серое низкое ленинградское небо, готовила по выходным вкусные оладьи и виртуозно ругалась с вечно поддатым соседом Валериком, обзывая того «поцем» и «шлимазлом», однако отвешивала Максиму звонкий подзатыльник всякий раз, когда тот пытался повторить эти непонятные, но звучные слова.

Школу Максим ненавидел. Нет, он тянулся к знаниям, однако вместо таковых регулярно получал в родном учебном заведении лишь тумаки от одноклассников, с которыми кардинально расходился  в плане мировоззрения. Даже несмотря на утверждение классной руководительницы Максима, а по совместительству - учительницы географии Нонны Шаевны, монументальной громогласной женщины и гордой носительницы бескрайней, как просторы среднерусской возвышенности, задницы, о том, что интересы коллектива всегда должны стоять превыше интересов индивидуума, Максим никак не мог заставить себя курить под лестницей подобранные на улице бычки, пока кто-то стоит «на шухере», или хотя бы раз поучаствовать в устраиваемых после уроков засадах на младшеклассников с целью экспроприации завалявшейся у них по карманам мелочи. Он не любил лазить по наполненным романтикой, бытовым мусором и грязной водой подвалам в поисках тайного подземного хода в соседнее бомбоубежище, где при случае можно разжиться настоящим противогазом, не умел украшать изнанку лестничных пролетов черными ожогами «хоттабычей», не увлекался научными экспериментами с магниевой стружкой, марганцовкой, селитрой и ленточными пистонами, и потому ощущал себя стоящим где-то на пыльной обочине шоссе, по которому проносится мимо шумная и разноцветная жизнь. Каждое утро он всходил по ступеням напоминавшего мавзолей крыльца школы, словно на эшафот. Вместе с тем, практически все предметы образовательной программы давались ему без особых усилий, оставляя после себя массу свободного времени. Эти часы Максим тратил на чтение, поскольку ничем, кроме изучения богатого содержимого бабушкиных книжных шкафов, он всерьез не увлекался. Так продолжалось до того момента, пока в жизни его не настал особый день, в корне изменивший наметившуюся было линию судьбы и повернувший ее в совершенно иное русло.

Со стороны этот день казался вполне обыкновенным, ничем не примечательным числом в календаре, одним из череды многих. С утра он отбыл обязательные семь школьных уроков, а после направился в противоположную от дома сторону: там, неподалеку от старинного женского  монастыря, в одном из безымянных номенклатурных учреждений трудилась тётя Тося, у которой согласно предварительной договоренности он должен был сегодня переночевать, пока бабушка обрабатывает комнату карбофосом в очередной попытке изжить вечных коммунальных тараканов. Тёте Тосе, впрочем, оказалось сейчас совсем не до него: в безымянное учреждение нагрянула  очередная бессмысленная комиссия ни то из обкома, ни то из совмина. Цепко ухватив Максима за запястье холодной сухой ладонью, тётушка повлекла его по запутанным лабиринтам коридоров, и в конце концов впихнула в какую-то затерянную в глубинах этого бесконечного здания дверь. «Саша, займи его чем-нибудь», – бросила она долговязому парню в очках, всклокоченная шевелюра которого виднелась над грудами громоздившихся повсюду картонных папок с бумагами. Саша молча подвел Максима к стоявшему возле окна ящику, на пластиковом боку которого красовалось выдавленное промышленным прессом тавро: «ЕС 1840», и заботливо усадил его в скрипучее кресло с обивкой из старого красного дерматина. Извлек из бумажного конверта гибкую коленкоровую дискету, вогнал ее в сыто хрюкнувшую щель дисковода, и стоявший поверх ящика лупоглазый монитор внезапно ожил, озарился  двумя небесно-синими панельками, сплошь испещренными непонятными письменами. Саша с мелодичным клацаньем набрал что-то на клавиатуре и коротко приказал:

– Играй.

Незатейливая игра называлась «Арканоид». При взгляде в монитор Максиму пришло в голову, что игра эта являет собою сконцентрированную суть всей его нынешней жизни в ее метафорическом измерении. Игрока олицетворяла суетливо мечущаяся по экрану ракетка, настойчиво пытающаяся пробить мячом прочную кирпичную стену. Мячик отчего-то ассоциировался в сознании Максима с отделенной от прочего человеческого организма головой. Время от времени стена снисходительно осыпала играющего скудными жизненными благами, позволявшими на краткий миг увеличить площадь ракетки или отрастить на ее поверхности включавшийся по нажатию клавиши «пробел» сдвоенный пулемет, однако все эти данайские дары преследовали лишь одну общую цель:  ненадолго сделать бессмысленный и бесконечный труд играющего чуть более эффективным. Иногда стену удавалось разрушить, и тогда перед взором Максима незамедлительно вырастала новая стена — еще более прочная и низкая. Финала игра не имела: так или иначе стена побеждала всегда.

Выходя поздним вечером в сопровождении тётушки Тоси на умытый дождем проспект, в мокром асфальте которого тонули отражения зажегшихся фонарей, Максим понял, что прежним он уже не будет никогда. Компьютер захватил его разум, заняв в нем вакантное прежде место смысла, сути и цели. Подняв глаза к похожему на серую оберточную бумагу влажному ленинградскому небу, он поклялся себе, что когда-нибудь проникнет в этот неприступный и пока еще совершенно непонятный мир, где под суетливыми движениями нарисованной потоком электронов ракетки кроется изнанка из небесно-синих магических таблиц. А значит, однажды он все-таки сумеет разрушить эту непробиваемую кирпичную стену.

О том, чтобы завести собственный компьютер, не могло быть и речи: настоящие электронно-вычислительные машины водились исключительно в научно-исследовательских институтах и серьезных организациях вроде тётушкиной конторы, а стоили, пожалуй, немногим меньше межпланетной космической станции. Иметь дома такую технику казалось Максиму чем-то немыслимым и недостижимым. Тем не менее, непреодолимое желание распирало его изнутри, обжигало пламенем, не давая ни минуты покоя. В журнале «Моделист-конструктор», который бабушка вот уже несколько лет выписывала по его просьбе, Максим отыскал принципиальные схемы радиолюбительского компьютера «Специалист», однако трезво оценив свои более чем скромные навыки обращения с паяльником, всё же оставил идею самостоятельной сборки такой сложной машины. Да и денег на нужные детали у него, положа руку на сердце, не водилось.

Однажды, разбирая полки и ящики стоявшего у окна письменного стола, Максим наткнулся на некогда принадлежавший матери, а теперь позабытый среди ненужных бумаг и карандашных огрызков программируемый калькулятор «Электроника МК-61». Пример программы для этого нехитрого устройства отыскался в том же самом журнале, а вскоре выяснилось, что для него можно писать даже игры, и это новое увлечение захлестнуло Максима с головой. Программы для калькулятора, способные вместить не более ста пяти команд, напоминали шифровку из приключенческого романа про шпионов. Код игры приходилось долго и старательно набирать на клавиатуре, сверяясь с тетрадным листочком, где была записана нужная последовательность нажатия кнопок. После запуска программы индикатор несколько минут таинственно мерцал болотно-зелеными всполохами, и наконец демонстрировал либо цепочку цифр, означавших, что игра началась, либо каббалистическое слово «ЕГГОГ», если Максим ненароком ошибался в порядке нажатия клавиш. Самой любимой его игрой была «Посадка на Луну»: калькулятор показывал текущую скорость космического корабля и расстояние до планеты, а игрок должен был задавать с клавиатуры значения тормозящего импульса. Переборщишь — и навсегда останешься в ледяной пустоте открытого космоса, недоберешь — и разобьешься о холодные лунные камни. Прикидывая в уме соотношения дистанции и скорости, Максим всякий раз представлял себя отважным покорителем пространства, астронавтом, смело ведущим свой корабль к естественному спутнику Земли, бесстрашным исследователем, в руках которого сосредоточены судьбы человечества. После отключения питания программа бесследно стиралась из памяти калькулятора, и в следующий раз ее приходилось кропотливо вводить заново.

Перепробовав игры под названиями «Извилистая дорога», «Колхоз» и «Космический Пират», Максим попутно освоил принцип записи значений в стековые и адресуемые регистры памяти, методы реализации условных переходов, магию циклов и ветвлений. Вскоре он сам принялся придумывать замысловатые приключенческие сюжеты, в которых неутомимый герой бился с инопланетными монстрами, захватывал города и покорял иные галактики — притом все это действо разворачивалось в недрах аналогового черно-зеленого индикатора, питавшегося силой трех батареек «Квант» и его бурной подростковой фантазии. Истрепанная и украшенная чайными пятнами тетрадка пухла и росла, наполняясь замысловатыми кодами, а сам Максим просиживал часы напролет над заваленным бумагой столом, покусывая колпачок авторучки и раздумывая над очередным хитроумным алгоритмом. В один прекрасный день он поймал себя на мысли, что процесс составления программ увлекает его даже больше, чем сама игра.

Меж тем ветер перемен крепчал, и без всякого штормового предупреждения набрав однажды неудержимую ураганную силу, сорвал с флагштоков привычные алые полотнища, на месте которых вскоре заплескал и заполоскался незнакомый трехцветный стяг. В холодильнике сделалось гораздо просторнее, а бабушка стала курить в окно намного чаще. Окружавшая Максима атмосфера тоже неуловимо изменилась: несмотря на выросшие у дверей магазинов километровые очереди и стихийно образовавшиеся возле станций метро островки свободной торговли всем подряд по стремительно рвущимся ввысь ценам, дышать, вроде бы, стало заметно легче и вольготнее. Из телевизора, точно из прорвавшей плотины, хлынули бурные потоки сенсаций и разоблачений, а ведущие принялись восторженно обсуждать в прямом эфире такое, о чем раньше обыватели лишь изредка шептались на кухнях. Яркие журналы с полуобнаженными красотками на обложке потеснили на полках газетных киосков привычные «Вечёрку», «Правду», и «Советский спорт», а на улицах среди потертых «Жигулей» и «Волг», словно ледоколы посреди арктических торосов, все чаще стали дрейфовать тонированные наглухо «девятки» с коротко стрижеными крепкими парнями внутри. Однако Максим обращал внимание на все эти перемены лишь походя, вскользь, поскольку время его было занято нахлынувшей экзаменационно-абитуриентской суетой. Тревожный призрак армейской службы благодушно обошел его стороной благодаря удачному сочетанию сколиоза, близорукости и плоскостопия, потому Максим всецело погрузился в учебную рутину.

Отшумели школьные выпускные вечера и вступительные экзамены. Вернувшись домой однажды вечером, Максим неожиданно обнаружил там усталую и словно растерявшую привычные краски маму — военные корабли вдруг стали никому не нужны, а вместе с ними сделались ненужными и тысячи специалистов, трудившихся над их проектированием и постройкой. Работы на горизонте не предвиделось, как не просматривалось там и особых надежд на лучшее. За чашкой чая с вишневым вареньем семейный совет постановил сдать мамину «однушку», чтобы хоть как-то перебедовать тяжелые времена, тогда как ее хозяйку решено было на время переселить в бабушкину комнату.

И без того тесная коммуналка сразу сделалась еще теснее. Будучи местным, Максим не мог претендовать на комнату в общежитии, однако разбушевавшийся ветер перемен принес с собою и новые порядки: за небольшую мзду комендант общаги охотно закрыл глаза на столь вопиющее нарушение режима проживания, и Макс без труда получил на руки вожделенный пропуск. Впрочем, студенческое общежитие в тот момент все больше напоминало оживленный восточный базар: в коридорах и на общественных кухнях толпились, поминутно хлопая дверьми, все более и более подозрительные личности, лица которых Максим даже не пытался запомнить, поскольку менялись они с удивительной быстротой. И хотя жилищный вопрос ему на время удалось разрешить, проблема финансового плана тут же выбралась на передний план и поднялась перед ним в полный рост: за комнату требовалось платить, а скромной стипендии и тех крох, что периодически подбрасывала ему со своей «блокадной» пенсии бабушка, едва хватало на еду. В этот самый момент судьба вновь совершила неожиданный кульбит и повернулась так, что жизненный путь Максима пересекся с компьютерами во второй раз.

Толик был долговязым сутулым парнем с бесцветными бровями и белесыми ресницами, перманентно пребывавшем в том неопределенном возрасте, который можно охарактеризовать фразой «молодой человек средних лет», что обыкновенно означает от двадцати пяти и примерно до тридцати. Обитал он в однокомнатной квартире на первом этаже, как раз под комнатой бабушки, которую связывала с матерью Толика добрая соседская дружба. Подробностей о его жизни Максим не знал, да в общем-то особенно и не интересовался ими, слышал только, что тот подвизается аспирантом ни то в «политехе», ни то в институте Ульянова-Ленина. В очередной субботний день, когда Максим решил навестить родной дом с целью поесть хоть чего-то отличного от набивших уже оскомину яичницы и пельменей, бабушка упомянула вскользь, что Толик спрашивал про него вот буквально позавчера.

— Говорит, что-то давно не видно тебя, пропал куда-то. Я ответила, что ты в общежитие временно перебрался, поближе к институту.

— А чего хотел-то? — Поинтересовался Максим, намазывая извлеченный из аккуратной стопки румяный блин тягучей сгущенкой.

— Ой, да не знаю. Он в последнее время дела какие-то свои темные крутит, каждую неделю привозит что-то, потом увозит. Раиса, мама его, говорит, он всю квартиру своими ящиками заставил, ступить негде. У нее он тоже про тебя спрашивал, помощника вроде бы ищет.

Толик обнаружился во дворе: деловито сопя, он перетаскивал вместительные картонные коробки из помятого универсала «Иж» в распахнутую дверь собственной конуры на первом этаже. Первая буква в надписи «Комби» на откинутой задней дверце его «Москвича» давно затерялась под слоем ржавчины, и вместо нее прямо на краске гвоздем была выцарапана литера «З».

— Пособи-ка, — попросил Толик, кивнул в сторону груды таких же разномастных коробок, накиданных вместо демонтированного заднего сидения, и Максим без возражений присоединился к погрузочно-разгрузочным работам.

В коробках оказались компьютеры, вернее, корпуса, клавиатуры, провода, мониторы и другие детали, источавшие пьянящий, волнующий электрический аромат текстолита и пластика, который Максим не мог спутать ни с чем другим. Пара коротких фраз прояснила исходную диспозицию: Толик со своими компаньонами скупал мелкими партиями вышедшую из употребления технику в Финляндии, перевозил ее в качестве лома в Питер, а потом, собрав и очистив от пыли, перепродавал втридорога местным кооперативам и частным конторкам, сметавшим заграничную электронику точно горячие пирожки. Заказы у Толика были расписаны минимум на месяц вперед. Однокомнатную квартиру своей матери он превратил в офис-склад: на полу, на столе и даже на подоконнике, да буквально повсюду тут громоздились разнокалиберные системные блоки, в углу высилась груда мониторов, поверх которых покоился на пластиковом боку полуразобранный  матричный принтер «Robotron». От одного вида такого богатства у Максима перехватило дыхание и предательски закружилась голова.

— Есть работёнка, — перешел к делу Толик, захлопнув дверь «Москвича» и отряхнув натруженные ладони, — мы товар три раза в неделю завозим, по понедельникам, средам и пятницам. Что-то сами через кордон на «челноках» таскаем, что-то перекупаем у барыг. Надо встретить машину, разгрузить, пересчитать «железо». Еще расфасовать по коробкам согласно списку, Мишка, напарник мой, тебе объяснит, чего куда. Потом барахло надо в другую машину закинуть. Платить буду сотку «бакинских» в неделю.

Макс перевел в уме сто долларов на рубли по текущему полуофициальному курсу, и мысленно присвистнул: сумма получалась немалая, а работа выглядела совсем даже не тяжелой, ее вполне можно было совмещать с дневными занятиями в институте. Но самое главное — компьютеры. Даже просто находиться с ними рядом, пусть даже перетаскивая коробки с места на место, он уже считал для себя настоящей удачей. Если повезет, и у него получится скопить немного денег, а потом договориться с Толиком… Окончание этой недодуманной до своего логического финала мысли потонуло в окатившей его волне детского восторга.

— Согласен!

— Ну вот и славно, — кивнул Толик, и в животе его что-то пронзительно запищало. Пошарив рукой под вытянутым джемпером в районе пояса, он отцепил от брючного ремня небольшую черную коробочку на цепочке, в центре которой тут же вспыхнул небесной синевой крошечный жидкокристаллический экран, задумчиво посмотрел в него, и, нажав на одну из трех топорщившихся на корпусе кнопок, спрятал диковинное устройство обратно.

— Пейджер, — с деланым равнодушием пояснил он, искоса наблюдая за восхищенной реакцией Максима. — Короче, прямо завтра и начинай. В офис приходи к трём, тебя Мишка встретит и введет в курс дела. Всё, бывай.

«Иж», дохнув на прощание облаком густого бензинового перегара, укатил. Максим остался.

Со следующего дня жизнь его устремилась по новой головокружительной орбите. С утра Максим мчался в квартиру Толика, которую тот гордо именовал «офисом», разгружал «Москвич» с компьютерным «железом», потом бежал на лекции, а после обеда, иногда даже не досидев до конца последней пары, спешил обратно, чтобы заняться сортировкой деталей и оттиранием грязи с компьютерных корпусов при помощи стирального порошка и мочалки. Хуже всего было то, что ему волей-неволей приходилось общаться с мамой Толика, тётей Раисой, которая была явно не в восторге от постоянного присутствия в её квартире посторонних парней и превращения своего жилища в смесь медвежьей берлоги и электронной мастерской. Однако эта добрейшая женщина стоически терпела все неудобства, и даже время от времени подкармливала Максима и Мишку домашним супом с макаронами и картошкой. Мишка жрал дармовые обеды с восторгом и удовольствием, Максиму же всякий раз делалось ужасно неуютно и неудобно, и он вежливо отказывался, ссылаясь на то, что может в любой момент подняться пообедать к бабушке — сам же, стараясь не попасться ей на глаза, чтобы избежать ненужных расспросов, отправлялся за батоном и «Тархуном» в соседний универсам, а потом наспех съедал добычу прямо в подъезде. Вскоре тётя Раиса собрала свой нехитрый скарб и съехала — Толик купил ей отдельную квартиру где-то на Петроградской стороне, и тесная «однушка» наконец превратилась в офис уже совсем по-настоящему. Теперь Максим мог проводить здесь все свое свободное время, а иногда — даже оставаться до утра, благо пользоваться туалетом, душем и иными благами цивилизации ему никто не запрещал, а сам Толик появлялся в поле зрения крайне редко и ненадолго: ему все время было некогда.

Спустя короткое время Максим научился по внешнему виду отличать мониторы стандарта «CGA» от мониторов стандарта «EGA», сноровисто упаковывать интерфейсные платы в коробку с надписью «Мультикарты ISA», а продолговатые планки оперативной памяти, напоминавшие маленькие шоколадные плитки — в другую коробку, на боку которой было криво выведено фломастером магическое заклинание «SIMM EDO/FPM». А главное, уже через неделю он начал самостоятельно собирать нужные комплектующие по спискам, которые заблаговременно составлял для него Мишка. Понемногу и с неохотой тот стал уступать ему свое насиженное место возле стоящего в дальнем углу единственного рабочего компьютера — Максим наловчился изготавливать и редактировать документы в текстовом редакторе «Фотон» и распечатывать их в трех экземплярах через несколько листов копировальной бумаги на трескучем «Роботроне». Поначалу он даже завел специальную тетрадку, в которую терпеливо выписывал команды MS-DOS и назначение функциональных клавиш в «Нортоне», но Мишка быстро пресёк его мучения, притащив откуда-то затрепанную до дыр коричневую книжицу с надписью на обложке «IBM PC для пользователя».

— Евангелие от Фигурнова, — торжественно представил он это литературное творение, вручая книгу Максиму, — восприми писание сие, отрок, ибо подобен ты агнцу, блуждающему во тьме невежества своего!

— Чего? — Оторопело переспросил Максим, отвлекаясь от сверки очередной накладной с составленным от руки перечнем разбросанных по коробкам деталей.

— Учи матчасть, не будь бараном. — Перевел с литературного на русский Мишка, и бросив книжку на стол, гордо удалился на кухню пить пиво. 

С книгой дела и вправду пошли гораздо быстрее.

Оставаясь в офисе по ночам, Максим просиживал в компании служебного компьютера часы напролет, а утром отправлялся в институт с красными, как у кролика, глазами. Практически сразу он определил истинную причину того явного нежелания, с которым Мишка уступал ему свое место за клавиатурой: в беспорядке разбросанные по столу пятидюймовые дискеты были доверху наполнены разнообразными играми. На одной из них располагался «Принц Персии», обитавший в мрачных каменных лабиринтах, стены которых освещались тусклым светом оранжево-желтых факелов. Принц, как это водится у царских наследников, страстно желал спасти свою возлюбленную принцессу, что терпеливо ждала его где-то в недостижимой и неприступной башне. Он смело перепрыгивал через зияющие провалы, со дна которых вырастали, точно побеги лука-порея, смертоносные острые шипы, он карабкался по отвесным стенам и подобно олимпийскому гимнасту подтягивался на руках, тщась перебраться с этажа на этаж этого нескончаемого лабиринта. Время от времени Принц вступал в схватки с вооруженными саблями стражами в чалмах, дежурившими в мрачных закоулках его тесного мирка. Максим считал эту игру нелепой и бессмысленной: коридорам и переходам не было конца, а если Принц погибал, оступившись в пропасть или угодив под клинок стража, ему приходилось начинать свое бесконечное путешествие заново. Да и непрерывно раздававшаяся из встроенного в компьютер динамика заунывная восточная мелодия раздражала и действовала на нервы.

Гораздо интереснее была игра «Sokoban», в которой Максим управлял грузчиком, перемещавшим с места на место тяжелые ящики. Грузчик должен был расставить их по местам в одной из комнат соединенного коридорами склада, не замуровав себя ненароком где-нибудь в пыльном углу. Эта логическая головоломка чем-то напоминала Максиму классическую игру «пятнашки», пластмассовую коробку с которой когда-то подарила ему мама на двенадцатый день рождения — там от него требовалось передвигать по квадратному полю помеченные цифрами фишки, чтобы рассортировать их по порядку. Другой игрой, надолго захватившей внимание Максима, стала «Цивилизация». Монитор его компьютера превращался сине-зеленую карту, расчерченную густой сеткой дорог, на перекрестках которых возникали города. Игроку следовало развивать свою собственную империю, строить новые поселения, совершенствовать технологии и укреплять войска, организовывать походы против соседей и завязывать с ними дипломатические отношения. Несмотря на примитивную и грубую графику — города обозначались помеченными цифрами квадратиками, а в прямоугольниках, символизирующих армии, можно было лишь с большим трудом опознать силуэт колесницы или лучника — игра оказалась интересной и затягивающей. Чтобы одержать победу, обогнав конкурирующие цивилизации в развитии, следовало непрерывно думать и планировать свои действия на несколько шагов вперед.

Деньги Толик выплачивал регулярно, но в руках Максима они надолго не задерживались. На первую же зарплату он купил себе красивые, вкусно пахнущие чем-то химическим бело-синие турецкие кроссовки из дутого пластика, а чуть позже разжился чрезвычайно модным болоньевым спортивным костюмом с вышитой на груди надписью «Puma» и крутой сумкой-«кенгурушкой», которую можно было носить на поясе. Чтобы логически завершить портрет клёвого пацана, он соорудил на голове стильную стрижку платформой, а шнурки в кроссовках покрасил аптечной зелёнкой. Но счастье все-таки казалось неполным. Он мечтал о собственном пейджере и даже иногда грезил о совершенно невозможном сотовом телефоне «Моторола», каким обзавелся Толик, только что сменивший дряхлый «Москвич» на чуть менее дряхлый, но гораздо более угловатый и чемоданоподобный бежевый «Вольво», а вытянутый свитер с оленями — на вишневый клубный пиджак с блестящими золотистыми пуговицами. На подоконнике в их офисе обитал привезенный Толиком из Финляндии комнатный радиотелефон с выдвижной антенной: Максим любил выходить по вечерам на крыльцо, где, закуривая индийский «Капстан», набирал чей-нибудь номер, и щурясь на низкое осеннее солнце, ловил на себе заинтересованные взгляды прохожих, в сознании которых черная трубка с антенной неизменно попадала в разряд эдакой невиданной заморской роскоши. В такие минуты Максим испытывал сладкое головокружительное чувство, которое, увы, бесследно проходило, как только сигарета дотлевала до фильтра и нужно было снова возвращаться к работе.

Спустя пару недель он сумел наконец осуществить и другую свою давнюю мечту. Правда, первая попытка взять эту неприступную доселе вершину закончилась для него обидной и крайне неприятной драмой. Эксперимент готовился долго и тщательно, был даже проведен опрос среди однокурсников, у которых Максим подробно выпытал всю требуемую рецептуру. Купив на раскинувшемся вокруг площади Мира стихийном рынке темно-синие джинсы, Максим притащил их домой, скрутил в немыслимый тугой узел, обмотав его на всякий случай поверху бечевкой, а затем запихнул получившийся комок в позаимствованную у бабушки кастрюлю, наполнил ее до половины водой и насыпал внутрь пару стаканов сухой хлорки. Добавив туда для верности хлорного же отбеливателя, он поставил это диковинное варево на плиту. Однако несмотря на правильно подобранные ингредиенты, с количеством хлорки Максим все же немного переборщил: скреплявшие джинсы нитки буквально растворились в кипящем вонючем бульоне, и вместо крутых новомодных «варенок» он получил несколько лоскутов посеревшей скукоженной ткани, предательски расползшейся на его тощей заднице при первой же попытке просунуть ноги в штанины. В дополнение ко всему он заработал еще и знатных тумаков от бабушки в качестве благодарности за испорченную кастрюлю и ужасный запах, мгновенно распространившийся по всей квартире и выползший даже на лестничную клетку. Вторая попытка прошла куда успешнее: с учетом предыдущего опыта Максим просто купил в ларьке готовые варёные джинсы-бананы с зелено-красной надписью «Mawin» на заднем кармане. В таких джинсах можно было смело выходить на люди: например, посетить дискотеку, которую устраивали по пятницам в Ленинградском Дворце Молодежи, или, потратив рубль, посмотреть боевик про ниндзя с участием великолепного Шо Касуги в видеосалоне, что организовали в расчищенном от хлама подвале двое предприимчивых парней. В общем, заработанные финансы быстро расходились на одежду и развлечения, а оставшуюся мелочь он тратил на сигареты «Капстан» или «Atlantis» с американским шаттлом на кумачовом фоне, которые быстро расстреливали у него привыкшие к «Стюардессе» и «Родопи» менее преуспевшие однокашники. Наверное, подкопив, Максим даже смог бы купить себе какой-нибудь простенький домашний компьютер вроде «Спектрума», что заполонил в последнее время все городские рынки, однако «взрослые» и неимоверно дорогие IBM-совместимые машины к этому моменту уже полностью захватили его мысли и пленили сознание.

В тот удивительно теплый и солнечный зимний день Максим отбыл очередные институтские пары и привычным маршрутом отправился в контору, где его поджидала незавершенная накануне работа. Нужно было доукомплектовать два уже почти собранных компьютера, скопировать на них операционную систему и текстовый редактор «Лексикон», а напоследок — на всякий случай проверить диски антивирусом AidsTest. На удивительно чистом, не по-декабрьскому лазурном небе сияло солнце, поливая землю золотом перед приходом скорых питерских сумерек. Высыпавший накануне снег искрился в его лучах, аппетитно хрустел под подошвами башмаков, и настроение от этого становилось таким же безоблачным и ярким. В столь замечательный день просто не могло стрястись ничего дурного, думал Максим, ведь подобные дни для этого никак не предназначены. Однако на сей раз судьбе было угодно распорядиться иначе.

Дверь в офис вопреки обыкновению оказалась приоткрыта, что удивило Максима: обычно Мишка запирал вход изнутри, опасаясь незапланированного визита соседей или непрошенных коммивояжеров. Впрочем, самого Мишки в офисе тоже не обнаружилось, зато обнаружился феноменальный бардак, еще более невообразимый, чем обычно. Выпотрошенные картонные коробки и ящики оказались разбросанными по коридору в хаотическом порядке, они громоздились друг на друге, на полу, вдоль стен, и тянулись неопрятным шлейфом в единственную комнату, из которой доносились приглушенные голоса. Еще не понимая толком, что здесь стряслось, Максим направился туда.

Толик сидел на корточках возле окна, привалившись спиной к стене и прикрыв лицо рукой. Кроме него в помещении присутствовало еще двое незнакомых личностей: совершенно квадратный в пропорциях парень, над воротником кожаной куртки которого, словно выплывшее из таза тесто, образовывалась массивная шея в складочку, плавно переходящая в стриженый почти под ноль бугристый затылок, и долговязый тип в длинном черном плаще. Приглядевшись, Максим заприметил, что второе запястье Толика пристегнуто к батарейной трубе наручниками.

— Ты кто, пля? — Обернулся к вошедшему квадратный. Интерфейс его оказался даже менее дружественным, чем обратная сторона: глубоко посаженные глаза под тяжелыми надбровными дугами смотрели колко и зло, массивная, точно вырубленная топором челюсть двигалась, ритмично перемалывая жвачку.

— Я это… — растерянно выдавил из себя Максим, пятясь к дверям. По спине ледяными струйками побежал пот, а сердце сжало накатившей волной животного страха. Вся былая беззаботность улетучилась в краткий миг, и он остался один на один с этим ужасом, хотя, наверное, не смог бы описать предметно, чего именно боялся — парализующий страх витал в самой атмосфере, пропитывая ядом его нервные клетки с каждым новым вдохом.

— Да я, пля, вижу, что ты — это, — ухмыльнулся квадратный. – Тебе чо тут надо, пацан?

— Это работник… — Поднял голову Толик, и Максим с ужасом увидел, что вся левая половина его лица представляет собой сплошной синюшно-багровый кровоподтек, — недавно наняли…

Мужчина в пальто коротко пнул сидящего под ребра острым носком лакированного ботинка и хрипло произнес:

— Хлебницу завали, коммерс.

Затем, повернувшись к Максиму, добавил:

— Слышь ты, работник нах, вали отсюда по-быстрому.

Дважды Максима упрашивать не пришлось. Сам не заметив как, в считанные минуты он очутился на улице, за несколько кварталов от дома, под ярким зимним солнцем и насмешливо искрящимся снегом. Пошарив по карманам, достал мятую пачку «Капстана», сунул в рот сигарету, затянулся. Руки предательски тряслись. К горлу подкатила противная тошнота и Максим звонко икнул, поперхнувшись сигаретным дымом. Чертову икоту удалось одолеть только спустя десяток минут, до мушек в глазах задерживая дыхание и считая про себя до тридцати.

Что делать дальше, он не представлял. Поглядел на притулившуюся у шершавой стены ближайшего дома телефонную будку: надо бы разыскать Мишку, но он не знал ни его адреса, ни номера телефона. Может, попробовать связаться с кем-нибудь из общих знакомых? Максим в отчаянии выплюнул окурок на асфальт и растоптал его ногой: попросить совета было попросту не у кого. Он не знал даже, где искать маму Толика, тётю Раису. Бежать в милицию? Да без толку: эти ребята эффективно борются лишь с загулявшими пьяницами, карманы которых можно втихаря обчистить при проверке документов, против бандитов они бессильны, да и, ходят слухи, часто действуют с ними заодно. При мысли о тёте Раисе Максима внезапно осенило: дача! У Толика есть дача в старом садоводстве под Выборгом, откуда они с Мишкой несколько раз забирали различное компьютерное барахло. Дача нередко использовалась партнерами в качестве перевалочной базы по пути из Финки в Питер, и оба максимовых работодателя часто наведывались туда по делу, или просто пожарить шашлыки на природе да попариться в баньке на выходных. Никаких других зацепок у Максима не осталось: если пытаться разыскать Мишку, то нужно ехать туда. Не найдет, так хоть оставит записку. Он снова навел ревизию в карманах, позвенел мелочью: на электричку должно было хватить. В крайнем случае, обратно можно проехать зайцем.

Мишка заполошно метался по дачному домику, хватая из шкафа одежду и заталкивая ее в разинутую пасть большой дорожной сумки. Повезло: еще полчаса, и Максим точно не застал бы здесь никого.

— Нету лавэ, — с ходу разрушил тот все его надежды и чаянья.

— Мне Толик за три недели должен…

— Он, сука, всем должен. — Мишка на мгновение замер, обводя окружающую действительность задумчивым взглядом: не забыл ли чего? — Этим вон тоже…

— Мишань, мне за комнату платить надо…

— Нету лавэ, слышал? — Категорично отрезал Мишка, вжикнул молнией и кивнул в сторону двух вместительных коробок, громоздившихся в углу веранды. — Хочешь вон — забирай в счет оплаты.

— Что это? — Повернулся в указанном направлении Максим.

— Триста восемьдесят шестой. На той неделе привезли, все равно теперь толкнуть не выйдет. Да не ссы, нормальный комп, хоть и бэушный. Берешь?

Этот риторический вопрос не требовал ответа: Максим, пытаясь унять зачастившее вдруг сердце, уже вовсю раздумывал, как он в одиночку дотащит две здоровенные и тяжелые коробки — с системным блоком и монитором — до электрички, а потом — до дома.

 

[1]                     ШАБАК – сокращение от «Шерут Битахон Клали», Общая служба безопасности Израиля.

[2]                     «Полицейские» — ивр.

Продолжение - здесь!

Поиск

Энциклопедия Windows - Winpedia.ru Русское сообщество пользователей Android Дистанционное обучение нового поколения

Верстка, контент, дизайн © 2000 - 2017, Валентин Холмогоров.